[float=right]http://forumfiles.ru/files/0013/a3/13/31191.png[/float]


Ⅰ. АНКЕТНЫЕ ДАННЫЕ:

■ Игнас Куберт (Крик)
■ мутант, уровень «Бета»
■ постоянного места работы не имеет. Состоит в «Клубе адского пламени».
■ Дата рождения: 13.05.1925, 37 лет.
■ Место рождения: Прага, Чехословацкая Республика.
■ гражданин Соединённых Штатов Америки
■ Родственники: Виргил Куберт (отец), Ильса Куберт (мать), покойные. Грета Новак (сестра), Артемис Новак (племянник), ныне здравствующие. Холост. Детей нет.
■ высшего образования не имеет. Сержант Корпуса морской пехоты США в отставке.
■ Банковские счета и недвижимое имущество отсутствуют. Снимает квартиру в Балтиморе, штат Мериленд, США.


Ⅱ. ФИЗИЧЕСКИЕ ПАРАМЕТРЫ:

■ рост: 5 футов 11 дюймов (180 см)
■ вес: 150 фунтов (68 кг)
■ телосложение: нормостеническое
■ шатен, цвет глаз – карий
■ белый. Чех
■ морфиновый наркоман. Подвержен частым ломкам, пребывает в крайне истощённом состоянии.


Ⅲ. ВНЕШНОСТЬ, ОСОБЫЕ ПРИМЕТЫ:

Игнас выглядит плачевно. Потрёпанный, дёрганый и измученный, он производит впечатление человека, катящегося по наклонной. Впечатление, конечно, ложно. Он мутант, катящийся по наклонной.
Зрачки шириной с острие иголки, следы инъекций на руках и ногах, синяки под глазами – наркозависимость по-собственнически отметила его своим. Ген «икс» обеспечил ему более жизнестойкий организм, чем у людей, но порог прочности есть даже у мутантов, и Игнас верно к нему приближается. Бессрочно мерзкое самочувствие проявляется в движениях Куберта, в том, как он держится и как жестикулирует. Руки трясутся; бывают периоды, когда он не в состоянии поднести ко рту чашку воды, не расплескав её.
Высок, худ, истощён. Склонен к подёргиванию век и мышц лица. Цвет глаз  меняется в зависимости от настроения: то каре-обдолбанный, то каре-загнанный.
Старается следить за собой, но не всегда справляется. Шприц бывает в его руках гораздо чаще, чем расчёска.
На спине татуировка в виде спутанного узла из бессчётных верёвок, ремней и цепей, обвивающих эмблему морской пехоты. Татуировка набита поверх безобразного шрама, но скрывает его не полностью.
Ногти изгрызены под корень, до крови под пластинами. Несмотря на это, предплечья, плечи и голени всегда расцарапаны и напоминают стены камеры-одиночки с засечками узника, только на них каждые пять параллельных ссадин отмечают по минуте ломки.
Одежда нуждается в стирке, штопке и топке. Как, впрочем, и сам Игнас.


Ⅳ. НАВЫКИ И СПОСОБНОСТИ:

■ псионик. Владеет способностью «псионический крик» - умеет испускать вокруг себя ментальную волну, покрывающую площадь до ста метров в радиусе. Попавших в зону поражения оглушает невыносимой какофонией звуков, не поддающихся какой-либо интерпретации. Волна воздействует на зону слуха в височной доле мозга и производит эффект, сравнимый со взрывом шумовой гранаты внутри головы.  Фактически при воздействии не производится никаких звуков.
Волна действует на людей в зависимости от их психического и физического состояния, реакция разнится от попытки покинуть зону поражения до паралича. Часть жертв может пытаться лишить себя слуха и/или жизни путём введения в слуховой проход острых предметов. Воздействие на мутантов снижено. Воздействие на имеющих ментальную защиту практически нулевое.
Способен испускать псионический крик не по площади вокруг себя, а конусом, увеличивая дальность действия.
Ментальных щитов не имеет, в результате чего уязвим для других псиоников.
Практически иммунен к звуковым и психо-звуковым атакам.
■ обучен использованию холодного и огнестрельного оружия.
■ прошёл военную подготовку, владеет несколькими боевыми приёмами, но пребывает не в лучшей форме
■ говорит на английском и чешском.


Ⅴ. БИОГРАФИЯ И ХАРАКТЕРИСТИКА:

Родился в семье политика среднего калибра. Виргил Куберт был склонен к паранойе, поэтому, уловив в середине тридцатых годов происходящие в Чехословацкой Республике изменения и назревающую угрозу, перевёз семью в США. Из относительно безопасного места Куберты наблюдали, как их родина была разъята на кусочки и в итоге попала под протекторат нацистской Германии.
В новом городе, в новой стране Игнас освоился довольно легко. В балтиморской средней школе он быстро обзавёлся врагами и счёл свою норму социализации выполненной. Акцент и нелюдимость сделали своё дело. Впрочем, Куберт больше волновался из-за того, что, по всей видимости, сходил с ума. Он то и дело слышал оглушительный шум, выбивающий всякие мысли из головы. Остальные ничего не замечали. Из-за этого шума его считали тугодумом и невротиком.
Отоларинголог не обнаружил никаких отклонений, невропатолог – тоже, о психиатре родители даже не думали. Снотворное помогало Игнасу засыпать, но успеваемость и контакты с окружающими в периоды обострения ползли к нулю. Лишь полгода спустя он научился по-особенному концентрироваться, будто выплёскивая этот невыносимый грохот-крик-стук наружу, опустошая голову. Это произошло в парке, и каково же было удивление Игнаса, когда все прогуливающиеся вокруг синхронно схватились за уши. Кто-то рухнул, кто-то так и стоял, пригвождённый к месту. Он сбежал раньше, чем кто-то опомнился. После этого шум надолго оставил его. Так  Игнас понял, что обрёл возможность спать без снотворного и нормально слышать.
Его не волновали собственные отклонения, только способ избавляться от их негативных проявлений. Пока его голова не разрывалась, а окружающие не соотносили происходящее с ним, его всё устраивало. Могло быть и хуже.
Проще всего оказалось проворачивать дело в школе. Он быстро приспособился испускать «волну» и тут же изображать, что тоже подвергся необъяснимому воздействию. Учителя грешили на размещающееся неподалёку закрытое учреждение. Ученики рассказывали легенды о Шумной Дейзи, которая никак не могла сосредоточиться на уроке, была загадочно убита, а теперь не даёт покоя всем, кто под руку попадётся.
Игнас экспериментировал с «волной», проверяя, как долго она может длиться, на какой период у него в голове может воцариться тишина, как часто можно прибегать к этому умению. После случившегося в его классе самоубийства пришлось свернуть опыты и ограничиваться коротким выплеском. Став постарше, Игнас начал уходить в безлюдные места и уже там отводить душу. Ему больше нравилось делить свой крик с окружающими, но не хотелось быть пойманным. Он замечал, что на других его шум действует в десятки раз сильнее, чем на него самого, но считал это справедливым: он с этим шумом жил, а остальные подвергались ему лишь время от времени.
Окончив школу, он не испытывал особенного желания продолжать образование, вместо этого записался добровольцем в армию. В составе Корпуса морской пехоты попал на Тихоокеанский театр военных действий. Принимал участие в захвате острова Гилберта, Маршалловых островов, побережья Новой Гвинеи, Ивадзимы и Окинавы. В боях псионический крик оказался как нельзя более кстати, можно было использовать его на всю катушку. Никогда Куберт не чувствовал себя свободней от вечного шума.
Повышенная жизнестойкость, свойственная мутантам, позволила ему уцелеть во время засады, в результате которой полегла большая часть взвода. Остатки нескольких боевых звеньев были слиты в новый взвод под руководством нового лейтенанта, а Игнас получил сержантские нашивки.
В битве за Окинаву он был ранен, в ходе лечения приобрёл морфиновую зависимость. В военном госпитале, где он валялся в бреду, накачанный наркотиками, было зафиксировано массовое самоубийство среди раненых и врачей. Дело было списано на военный психоз, хотя неофициально прорабатывалась версия японского психотропного оружия. Никто так и не узнал, что орудие на самом деле было американским, с чешскими корнями.
Сразу же после репатриации военнослужащих в США Игнас вышел в отставку.
В отчий дом он не вернулся, снял угол в дешёвом районе и погрузился в морфиновое отупение. Абстиненция лишала его контроля над «криком», делала шум в голове громче. Военная пенсия испарялась, стоило только покоситься в сторону дилера. Задолжав всем, кому можно было, Игнас впервые ограбил аптеку в соседнем городке. Следующие вылазки дались ему ещё проще, он приноровился глушить персонал псионическим криком, как рыбу – ультразвуком. Помимо столь необходимых ему медикаментов он обчищал кассу и карманы всех присутствующих.
После одного из таких выходов в люди к нему явилась компания странных личностей, которые предложили вступить в их клуб. Они планировали показать людям их место и поставить мутантов во главе всего. Рассудив, что при таком раскладе можно будет заполнить вены морфином под завязку, Куберт присоединился к «Клубу адского пламени». Сам по себе он не то чтобы особенно не любил людей. Он не любил всех одинаково, людей просто было чисто статистически больше.
Время от времени его привлекали к диверсионным операциям, когда требовалась его способность. Помимо этого и влечения себя сквозь раскрашенную морфином жизнь он подвергался утомительным попыткам родных что-то сделать с его состоянием. Впрочем, спустя год скончалась его мать. Это заставило отца задуматься о вечном и возжелать возвращения на родину. Так в Балтиморе у Игнаса осталась только сестра, глубоко замужняя и отстранившаяся. Над отстранением пришлось хорошо постараться как ему самому, так и её мужу.
Игнас не видел сестру пятнадцать лет, поэтому был крайне удивлён, когда на пороге появился её сын. Через пять минут он уже помнил, как катал пацана на руках, играл с ним футбол и учил, где лучше всего прятать от родителей сигареты. Изредка мысли спотыкались о несостыковки, но Игнас давно уже привык не доверять своим мозгам.

Нелюдим. Прямолинеен. Привык действовать согласно чужим приказам.
Прагматик-пессимист. В высокие идеи и громкие слова не верит, стремится к стабильному состоянию средней паршивости, считая его наилучшим из возможного в этом прогнившем мире. Живёт не для страны, не для себя, а потому что живётся.
Раздражителен, легко выходит из себя. Всецело зависит от морфина, зависимость от которого сделала несущественными все принципы. Не упускает возможности подзаработать любыми методами. Из-за псионической способности и наркотиков отличается искажённым восприятием реальности и не вполне стандартным мышлением.
Давно потерял связь с семьёй, но сожалеет об этом. Если конкретная минута воспоминаний о семье выдалась в момент ломки – сожалеет, потому что у Греты были золотые серьги с бриллиантами, доставшиеся ей от бабушки.


Ⅵ. ЛИЧНАЯ ЗАПИСЬ

Гул. Такого ещё не было.
Шум – запросто. Вопль – постоянно. Ощущение, что этот жуткий визг одну за другой уничтожает клетки мозга – не новость. Но сейчас в голове только гул и суматошный отстук пульса.
Так сложно открыть глаза. Веки каменные, и этот камень кроет меня последними словами, отказываясь подниматься. Но спустя пару минут мне удаётся. Оставаться наедине с этим гудением, к которому в любой момент мог примешаться старый-добрый шум, совершенно не хотелось.
Свет, много света. Режущего. Голова раскалывается, боль вспыхивает в висках, в затылке, обжигает макушку и огненным языком проходится по лбу. Мерзко.
Сквозь щель в перегородке видно юнца-медика. Он погромыхивает чем-то стеклянным, отчего я готов перетереть в порошок свои зубы. Он плывёт сквозь гул и производимый им грохот, как сонная рыбина.
Плохо, как же плохо. И никак не пойму, что происходит.
Ведь вчера я не валялся пластом, жалея, что мне не оторвало голову. Вчера мы выдвигались... куда?.. Хрен запомнишь эти япошкины названия. Куда-то в район деревни Чирик-чирик или Никак-не-выговориту, как шутил лейтенант Уллис. Выдвигались мы, в общем... И, видимо, выдвинулись. А что теперь сержант Куберт валяется в лазарете и чувствует себя размазанным по земле куском дерьма – так это обычное дело.
Ему не привыкать, сержанту Куберту. Он всю жизнь с собственной головой воюет, а теперь вот она его попросту сожрёт.
Контузия, не иначе. И жар. И лучше двигаться, потому что мало ли что ещё.
Вспоминаю, что уже приходил в себя. Орал от боли, метался, воевал кого-то. Сейчас полное ощущение, что сгораю. Внутри, под кожей. Напалма нам вечно не хватало, огнемётчики что рот ни открывали, то жаловались. А я бы сейчас отлил им пару литров. И сдох бы радостно.
Ох, как же мысли путаются. Потолок плывёт – это ладно, хрен с ним, с потолком. Чердак у меня уезжает, вот это похуже. Страшно. До ледяного пота. Кожа, по какому-то недоразумению оказавшаяся между напалмом и льдом, предупреждающе потрескивает. Вот только этого в мешанине долбящих в висок звуков и не хватало.
Вспоминаю... я ведь точно приходил в себя. Пытался вырваться, куда-то попасть. Вроде бы хотел спрятать голову в банку, надеясь, что там этот шум её не найдёт. И мне тогда вкалывали что-то. Восхитительно холодное. Запахом успокоения разливающееся по венам. Облачное, зовущее, обвивающее...
Да, именно такое.
Мне это нужно. И громогласный хор подхватывает мысль: «Тебе нужно, нужно, нужно».
Да знаю я, заткнитесь.
Гул издевательски хихикает, сворачивается в области за ухом и давит, давит, давит. Хочется выковырять его, взять что-нибудь острое и выковырять. Жаль, нет сил вытащить катетер.
«Нужно, нужно, нужно», - беснуется в голове гул. Как же меня задолбало жить с этой вечной шарманкой. Чтоб она сдохла.
Она молчала. Я точно помню, она молчала после того как мне делали инъекцию.
Того самого. Волшебного. Не очень я жил, вот и волшебство у меня химическое.
- Эй, парень... – голос чужой, еле ворочается в гортани, обдирая слизистую. Хочется его выплюнуть, что я и делаю. - Добавь ещё. Меня отпускает.
Медик отдёргивает шторку, глядит на меня. Заворачивает мне веко, странно не примерзая к коже, не обжигаясь. Качается. Весь мир качается. Весь мир удолбан вхлам, один я нормальный.
- Нет, тебе уже хватит. Давай я лучше...
- Я сказал: добавь ещё!
Рык получился гораздо тише, чем хотелось. Но вдобавок к нему я неосознанно выпустил наружу свой крик. Медик хватается за уши, падает на колени. Сильно вышло. Так сильно я ещё не шарахал.
Как приятно отпустить себя... выпустить из тесной черепушки. Вгрызться в чужие мозги. Скинуть давно мешающийся гвоздь в чужое сознание.
У медика совершенно обалделый взгляд. Из носа течёт кровь, из уголков глаз – тоже.
- Быстро, что это? Что вы мне кололи?
Он молчит, я повышаю громкость. Тишина в голове становится более всеобъемлющей, сладкой, мягкой. Но чего-то не хватает. Мне нужно что-то, а этот мелкий говнюк не хочет сказать мне, что.
- Говори!
Отдача – яркая, чёткая. Все мысли сияют. Можно услышать запахи, цвета. Тихо. Как же тихо.
Даже то, как подвывает медик, даже крики снаружи, нет, ничто не мешает этой прекрасной тишине.
- Морфин... – наконец произносит медик. Он не замечает, что говорит. Он слишком занят тем, что сходит с ума. Это больно, уж я-то знаю.
Марионеточными движениями он выдёргивает у меня из ключицы катетер и резко вгоняет себе в ухо. Улыбается сквозь бульканье. Счастливый.
Теперь верхняя часть его тела придавливает меня к койке. Морфин. Он должен быть где-то здесь. Нужно встать и добраться до него.
А ещё медик забрал мой катетер. Ну не сука ли.